the rain comes falling down,
my life flows to the ground.
no longer feeling the pain.
© sentenced
Оказывается, наушники вовсе не нужны, когда гитарные риффы звучат в голове, возникая из чудесного ниоткуда и пропадая в дождливом забвении, сменяя друг друга со скоростью пальцев самого умелого музыканта. И жизнь бы Марина, точь-в-точь как в родной уже песне, которую она напевала часто по вечерам, дыша сыростью из открытого окна, — жизнь бы ее ушла в землю, подарив силу тем увядшим цветам на унылой, прибитой упругими струями клумбе рядом с подъездом. Но даже этого она не могла себе позволить — под ногами было чертово бетонное крыльцо. На которое уже натекло порядком воды: косой упрямый дождь захлестывал и под козырек. Съежившись, Мара крепко сжала скрюченными от холода пальцами упаковку аспирина, как будто это могло ей чем-то помочь.
Марина. Ее имя значит «морская», а она ни разу, никогда-никогда не была на море. И даже не умела плавать. Насмешка судьбы, правда? Она до безумия боится воды, до криков ночами, когда ей в очередной раз снится один и тот же кошмар: черный омут, затягивающий с головой, словно трясина. И она просыпается, закашлявшись, — ей по-прежнему мнится, будто захлебывается в ледяной мутной воде. А дождь – это то самое северное море, которое влили в тучи, как вливают воду для красок в непротекаемый стаканчик. А потом стаканчик-туча лопается, столкнувшись лбом с другими стаканчиком, и море опрокидывается нам на головы. Но море, оно ведь привыкло пениться, и оно ударяет по лужам с такой силой, что на гладкой коже водяных зеркалец взбухают пузыри-волдыри. Они лопаются, едва появившись на свет, короче в миллионы раз, чем бабочки-однодневки, и в столько же раз длиннее мысли.
Мысли бывают радужные, словно лужи бензинные, бывают и серые, отражающие лишь косматое небо – в такие никто не смотрится, и они, лужи, обижаются на людей, растекаясь поперек улицы, заставляя провинившихся идти окольными путями. Такие лужи не высыхают неделями даже под палящим солнцем, они медленно превращаются в покрытые тиной болотца, копя свою обиду. В голове каждого из нас есть такие болотца — или в сердце, Мара никогда об этом не задумывалась, потому что привыкла разум и чувства называть одним всеобъемлющим словом — душа. И если душу не очищать время от времени, она зарастет такой вот ряской, покроется мутной гнилью, стереть которую будет уже намного труднее. И нужно, наверное, бесконечно долго трудиться, чтобы на месте болота там, в душе, оказалось кристальной чистоты горное озеро — это больше похожу на сказку, чудесную светлую сказку, в которую, тем не менее, очень хочется верить.
А вот в то, что этот дождь когда-нибудь кончится, сейчас верилось с трудом. Мару бил озноб, а суставы от жара, казалось, выкручивало, как выкручивают белье сильные руки доброй хозяйки прежде чем повесить на веревку. Она крепко-крепко зажмурилась, пытаясь унять пожар в голове, а когда разомкнула веки, мир стал подобен радуге. И даже капли дождя превратились в разноцветные брызги, совсем как в детском калейдоскопе. Бетонное крыльцо под ногами явно собралось в далекое плавание и теперь уходило из-под ног, как от причала, стремясь в неведомые морские дали, к дальним островам, сокровищам и приключениям. Приключениям. К тому, чего у Мары никогда не было, и вряд ли они еще будут — это было бы слишком удивительно, а ничего удивительного, как оказывается, в жизни быть просто не может.
Мара даже улыбнулась, когда под козырек подъезда заскочил размытый, словно мягкой кисточкой, цветной силуэт — может, дождь все-таки решил поиграть с людьми в пейнтбол? Руки тряслись, как у бывалого алкоголика, а музыка в голове вдруг исчезла, пропала насовсем. Потом кто-то ударил в гонг — в ушах зазвенело, и звон не утихал, как ему положено, а лишь нарастал в голове, похожий на зарождавшуюся в недрах мозга бурю. Марина втянула голову в плечи, обхватив ее руками, и чуть было не всхлипнула от злости. Почему, почему проклятое лекарство не действует? Или так она должна платить за болото в собственной душе?
Она не вдруг поняла, когда все прекратилось и не сразу обрадовалась воцарившейся тишине — если не считать по-прежнему бьющих по лужам капель и приближающихся шагов где-то за спиной. Господи, как же можно по собственному желанию выходит в этот дождливый ад? Калейдоскоп перед глазами перестал вертеться каруселью, и силуэт, стоящий, оказывается, совсем рядышком, вмиг потускнел, стал таким мокрым и бесцветным, как она сама. Скрип внутренней двери подъезда интуитивно заставил Мару потянуть силуэт за рукав — к себе.
— Отойди, — просипела она, сразу же надрывно закашлявшись. По горле будто провели наждачкой, на глазах выступили слезы. Даже если ее сейчас ударят по спине дверью — что это будет значить? Ровным счетом вакуум.
Но вышли через вторую створку. Женщина. Все, что Мара успела заметить, — высоченные каблуки — наверное, пригодятся, учитывая глубину луж, — и большой ярко-красный зонтик, потом тетечка скрылась за углом, а может, растворилась совсем — жадный дождь слизал свою очередную жертву. Маре не хотелось думать о ней.
Рука все еще сжимала чужой рукав. Подняв глаза, Марина наконец разглядела лицо стоявшей перед ней девушки. Зеркало. Нет, черты были абсолютно другими, но Мара увидела себя, словно заглянула в свой собственный ледяной омут. Разжав трясущиеся пальцы, она хрипло спросила:
— Ты боишься себя? — ей казалось, что от ответа совершенно незнакомой девушки сейчас зависело едва ли не все. — Скажи мне, это важно.
Что может быть важнее страха? Кто презирает его — глупцы, ведь страх неведом только идиотам — в медицинском понятии этого термина. Страх нужно постичь, приручить его, как свободолюбивую кошку, или жить до конца дней бок о бок с кровожадным тигром. Мара боялась себя больше всего на свете, даже больше того, что других миров не существует во Вселенной.